Регистрация

Говорит и показывает: цитаты Исаака Левитана о хандре до одури, любви к природе, совокуплении с музой и ненасытной гидре искусства

Мне нравится17       0  
Мысль о том, что его частные письма могут стать достоянием публики, была Левитану нестерпима. Предчувствуя смерть, 39-летний художник завещал сжечь свою переписку и в дополнение просил старшего брата Адольфа разослать всем своим корреспондентам настойчивую просьбу — уничтожить всё, когда-либо Левитаном написанное. То, что зависело от него, Адольф исполнил: в огне камина превратились в пепел письма, которые писали Левитану коллеги, друзья и любимые женщины. Однако не у всех, кто получил уведомление Адольфа Левитана с последней волей покойного художника, поднялась рука уничтожить его письма. Некоторое число их сохранилось. Большинство цитат взяты из писем Исаака Левитана.
У каждого в жизни был свой омут.

Природу украшать не надо. Но надо почувствовать её суть и освободить от случайностей.

Идеал пейзажиста — изощрить свою психику до того, чтобы слышать «трав прозябанье» (цитата из стихотворения Евгения Баратынского «На смерть Гёте» — ред.). Какое это великое счастье!

Тяжело; не спится. Мне страшно тоскливо… и очень завидую я мирному храпу за стеной двух старух, моих хозяек. Нервы расходились, просто смерть! А впрочем, черт меня возьми совсем! Когда же я перестану носиться с собою?..

Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором — пускай! Они благоразумные… Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что-нибудь трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть Бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения…

Господи, когда же не будет у меня разлада? Когда я стану жить в ладу с самим собой? Этого, кажется, никогда не будет. Вот в чем мое проклятие…

Вообще, не надо очень розово представлять себе перспективу обучения живописи. Живой пример — я. Сколько усилий, трудов, горя, пока выбился на дорогу.
Исаак Ильич Левитан. Вечер после дождя
Исаак Ильич Левитан
1879
Исаак Ильич Левитан. Озеро. Серый день
Исаак Ильич Левитан
1895, 47.5×57 см
Вновь я захандрил и захандрил без меры и грани, захандрил до одури, до ужаса. Если б знал, как скверно у меня теперь на душе. Тоска и уныние пронизали меня. Что делать? С каждым днем у меня все меньше и меньше воли сопротивляться мрачному настроению. Надо куда-либо ехать, но я не могу, потому что решение в какую-либо сторону для меня невозможно, колеблюсь без конца. Меня надо везти, но кто возьмет это на себя? Несмотря на свое состояние, я все время наблюдаю себя, и ясно вижу, что я разваливаюсь вконец. И надоел же я себе, и как надоел!

Меланхолия дошла у меня до того, что я стрелялся, остался жив, но вот уже месяц, как доктор ездит ко мне, промывает рану и ставит тампоны. Вот до чего дошёл ваш покорный слуга. Хожу с забинтованной головой, изредка мучительная боль головы доводит до отчаяния.

Работать — не могу; читать — не могу; музыка раздражает; люди скучны, да и я им не нужен. Одно, что осталось, — изъять себя из жизни, но это после моего летнего покушения я повторить не могу, бог знает почему, и таким образом, жить нет сил, умереть также; куда деть себя?!!

Лежу целые дни в лесу и читаю Шопенгауэра. Вы удивлены. Думаете, что и пейзажи мои отныне, так сказать, будут пронизаны пессимизмом? Не бойтесь, я слишком люблю природу.

Не верьте восторгам Нестерова, он увлекается, как никто. Если увидите его, поклонитесь.

Я, почти никогда не знающий, буду ли в состоянии завтра что-либо делать, могу ли я обещать вперед за несколько месяцев?.. Конечно, все мы более или менее больные люди, но тем не менее работаем, но Вы забываете, что искусство такая ненасытная гидра и такая ревнивая, что берет всего человека, не оставляя ему ничего из его физических и нравственных сбережений.

Ведь мой этюд — этот тон, эта синяя дорога, эта тоска в просвете за лесом… это ведь — мой дух.
Меня не ждите — я не приеду. Не приеду потому, что нахожусь в состоянии, в котором не могу видеть людей. Не приеду потому, что я один. Мне никого и ничего не надо. Рад едва выносимой душевной тяжести, потому что чем хуже, тем лучше и тем скорее приду к одному знаменателю.

Вчера вечером я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море, и знаете ли что… заплакал… вот где вечная красота и вот где человек чувствует своё полнейшее ничтожество.

Природа здесь (в Крыму — ред.) только вначале поражает, а после становится скучно и очень хочется на север… Я север люблю больше, чем когда-либо…, я только теперь понял его.
Тоска, тоска грызущая завладела мной. Ничего почти не работаю, недовольство старой формой — так сказать — старым художественным пониманием вещей (я говорю о смысле живописи), отсутствие новых точек отправления заставляет меня чрезвычайно страдать.

В Венеции, куда мы главным образом и хотели ехать, страшнейший холод, и мы поехали на Париж. Впечатлений чертова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, что несомненно должно было появиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека с здоровой головой и ясным мышлением представляется безумием. Например, здесь есть художник Пювис де Шовань, которому поклоняются и которого боготворят, а это такая мерзость, что трудно даже себе представить. Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа!

Сам Париж крайне красивый, но черт его знает, — к нему надо привыкнуть, а то как-то дико все. Женщины здесь сплошное недоумение — недоделанные или слишком переделанные, но что-то не категорическое.

За лесом серая вода и серые люди, серая жизнь… не нужно ничего!.. Все донкихотство, хотя, как всякое донкихотство, оно благородно, ну, а дальше что? — Вечность, грозная вечность, в которой потонули поколения и потонут еще… Какой ужас, какой страх!

Написать мне письмо, хотя бы и очень дорогому человеку, ну? просто целый подвиг, а на подвиги я мало способен, разве только на любовные…

Почему я один? Почему женщины, бывшие в моей жизни, не принесли мне покоя и счастья? Быть может, потому, что даже лучшие из них — собственники. Им нужно все или ничего. Я так не могу. Весь я могу принадлежать только моей тихой бесприютной музе, все остальное — суета сует… Но, понимая это, я все же стремлюсь к невозможному, мечтаю о несбыточном…
Увлекся я работой. Муза стала вновь мне отдаваться, и чувствую себя по сему случаю отлично.

Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси — реки разлились, оживает все… Нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист.

Я перенес весною тиф; едва не околел. Теперь лечусь здесь, т. е. принимаю ванны и делаю гимнастику. Чувствую себя гораздо лучше. Тоскую здесь ужасно, не с кем слово сказать. Окружен англичанами, которых, кстати, куда ни приедешь в Европу, всюду бездна, как летом мух. Начинаю думать, что в Англии англичан нет, или уж всюду слишком много! Недели через две, вероятно, еду в Россию, куда смертельно хочется. Хоть и дикая страна, а люблю ее!

Вы хотите узнать, что делается в художественной России, — да очень мало, кроме интриг, злобы и непонимания друг друга! Здесь нелегко живется.

Вероятно, через час раздастся благовест — о, как я люблю эти минуты, минуты, говорящие о жизни правды, говорящие не о фактическом воскресении, а о торжестве истины. Впрочем, это все, может быть, и не то.
Пока мало работаю, по обыкновению в эту пору лета у меня какая-то апатия, большею часть дня в лесу, на берегу озера, с книгой. Надоест читать, смотришь на воду, а это почти всегда интересно; надоест вода — книга, и так целые дни.

Сижу у окна и смотрю на Mont Blanc. Величаво до трепета. С вершины его — одно маленькое усилие и протянешь руку богу (если удостоит!). Хотел было вступить в законный брак с «музой», да она, подлая, не хочет! Мне очень хотелось бы родить хоть на маленьком лоскутке холста Mont Blanc, да без музы ничего не выходит. Серьезно, пытался несколько раз писать — ни к черту!

Большею частью дня читаю для практики французские романы. Какие пошляки большинство из французских писателей! Интересны только некоторые стихотворения Виктора Гюго. Страшно красиво, хоть тоже не без ходульности.

Я даже на выставках среднего качества и если есть мои работы, чувствую себя ужасно, но то, что я увидел на международной выставке, превзошло мои ожидания. Представь себе лучших художников Европы и в лучших образцах!
Я был потрясен. Свои вещи — я их всегда не люблю на выставках — на этот раз показались мне детским лепетом, и я страдал чудовищно.

А ведь немцы в самом деле хитрый народ и, пожалуй, обезьяну выдумали! Знаешь, их ванны действуют; черт их знает, что там в них, ибо вода как вода, а сердце делается лучше, покойнее. Обидно, т. е. обидно не то, что лучше делается, а обидно, что, вероятно, на Руси есть такие же воды, а мы ничего не сделали, а надо ехать к немцам и в самом деле начать считать их даровитым народом, а нам расписаться в своей несостоятельности. Может, впрочем, это не так, но я, кажется, поправляюсь. Делаю гимнастику, и по смыслу, напряжение мускулов должно бы заставлять сердце усиленнее работать и расширять, а оказывается наоборот. Этого что-то я не понимаю. Изредка совокупляюсь (с музой, конечно), и хорошо, — кажется, забеременела. Что-то родит?

Что мне здесь нужно, в чужой стране, в то самое время, как меня тянет в Россию и так мучительно хочется видеть тающий снег, березку?.. Черт знает, что я за человек, — все неизведанное влечет, изведав же, остается несказанная грусть и желание возврата прошедшего…

Думаю через десять, 14 дней ехать в дорогую все-таки Русь. Некультурная страна, а люблю ее, подлую!
Исаак Ильич Левитан. Уголок в Плесе
Исаак Ильич Левитан
1888, 17×23 см
Исаак Ильич Левитан. У церковной стены
Исаак Ильич Левитан
1885, 24×21 см
Бродил на днях по горам; скалы совершенно сглаженные, ни одной угловатой формы. Как известно, они сглажены ледниковым периодом, — значит, многими веками, тысячелетиями, и поневоле я задумался над этим. Века, смысл этого слова ведь просто трагичен; века — это есть нечто, в котором потонули миллиарды людей, и потонут еще, и еще, и без конца; какой ужас, какое горе! Мысль эта старая, и боязнь эта старая, но тем не менее у меня трещит череп от нее! Тщетность, ненужность всего очевидна!

И в самом деле, здесь нет природы, а какая-то импотенция! Тоскую я несказанно, тоскую до черта! Этакое несчастие — всюду берешь с собой себя же! Хоть бы один день пробыть в одиночестве!

Какая гадость, скажешь, возиться вечно с собой. Да, может быть, гадость, но будто можем выйти из себя, будто бы мы оказываем влияние на ход событий; мы в заколдованном кругу, мы — Дон-Кихоты, но в миллион раз несчастнее, ибо мы знаем, что боремся с мельницами, а он не знал…

Сегодня еду в Питер, волнуюсь, как сукин сын, — мои ученики дебютируют на Передвижной. Больше чем за себя трепещу! Хоть и презираешь мнения большинства, а жутко, черт возьми!

Хуже всего для меня езда на лошадях — сердце такие штучки выкидывает, что поневоле жутко делается.

Я принимаю ванны, хожу к немцу-доктору Шотту, который обещает совершенно восстановить сердце, думаю только, что врет проклятый немец!

Мало работаю — невероятно скоро устаю. Да, израсходовался я вконец, и нечем жить дальше! Должно быть, допел свою песню.

Однако только на прощанье скажу: больше любви, больше поклонения природе и внимания, внимания без конца.
Исаак Ильич Левитан. Луг на опушке леса
Исаак Ильич Левитан
1898, 63×49 см
Исаак Ильич Левитан. Березовая роща
Исаак Ильич Левитан
1878, 29.9×20 см
Исаак Ильич Левитан. Вечер. Золотой Плес
Исаак Ильич Левитан
1889, 84×142 см
Заглавная иллюстрация: Валентин Серов. Портрет художника Исаака Левитана, 1893

Цитаты Исаака Левитана собрала Анна Вчерашняя
КомментироватьКомментарии
HELP